Трансплантация органов в Ростовской области: единственная региональная служба, которая не прекратила работу из-за коронавируса

О достижениях Ростовской областной клинической больницы рассказывает главный врач РОКБ Вячеслав Коробка

Вячеслав Коробка

17.07.2020

Ростовская областная клиническая больница выполнила годовую программу по трансплантации на 75%. Больница продолжала выполнять операции по пересадке органов даже во время режима повышенной готовности. Клиника приняла повышенные меры предосторожности при госпитализации и в течение двух месяцев не имела ни одного случая заражения COVID-19. Об этом рассказал главный врач РОКБ Вячеслав Коробка.

«Были случаи, когда мы приглашали человека на операцию, он приезжал, а во время обследования врачи обнаруживали у него симптомы ОРВИ или пневмонии, — вспоминает он. — На вопрос, почему он не сказал об этом, когда ему позвонили из больницы, признается: «Я так ждал этой операции!» Конечно, мы направляли таких пациентов в профильные ковидные госпитали.

Несмотря на все сложности, связанные с эпидемиологической ситуацией, результаты работы трансплантологов РОКБ в первом полугодии 2020 года практически не отличаются от статистики-2019: печень — 11, в т.ч. 1 родственная; почки — 27, в том числе 1 — подростку и 1 — в комплексе с поджелудочной железой; сердце — 1; роговица — 6.

Два месяца РОКБ отработала без единого случая заражения COVID-19, хотя продолжала оказывать помощь не только по профилю трансплантологии, но и принимала больных по скорой помощи по ряду нозологий.

«Ни одна больница в стране столько не продержалась, — отмечает Коробка. — Но как только ограничения по амбулаторному приему были сняты и мы перестали требовать на входе отрицательный результат тестирования на коронавирус, то получили почти 60 заболевших среди пациентов и 53 — среди сотрудников».

Главный врач РОКБ, Вячеслав Коробка — о том, что мешает помогать людям больше всего

— В июне этого года в Волжском открылся филиал Центра имени Шумакова. На церемонии открытия Сергей Готье сказал, что в планах кратное увеличение количества операций по пересадке донорской почки, освоение операций по пересадке печени и сердца, а в более отдаленной перспективе — организация педиатрической трансплантации. Выполнимы ли эти планы?

— Я думаю, что ничего хорошего из этого не получится. Органы на деревьях не растут. В Волгоградской области население 2,5 млн человек, это почти вдвое меньше, чем в Ростовской (4,2 млн). При самом лучшем раскладе в Волгоградской области можно найти 20 доноров в год, по три органа от каждого, итого 60. А центр рассчитан на 200 коек. Они их не заполнят никогда. Даже если в один день разобьются сразу 20 человек и одномоментно станут донорами.

Когда мы рассматривали свои возможности, то посчитали даже открытие 10-ти коечного отделения нецелесообразным. Все трансплантации мы выполняем в рамках хирургического отделения, не добавив ни одной штатной единицы, ни одной койки. И в год у нас бывает 25 доноров, что больше, чем в Волгоградской и Саратовской областях, вместе взятых. Наш потенциал — еще максимум 10 доноров.

Даже если центр решит заняться родственной трансплантацией, в стране не больше четырех специалистов, способных выполнить пересадку родственной доли печени. И в Волжском их точно нет.

Это самый сложный вид трансплантации. Печень донора необходимо разделить так, чтобы она после этого смогла функционировать, малейшая ошибка — и наступает смерть трансплантата и смерть человека. Масса мелких сосудов — очень важно владеть особой технологией шитья. Опять же пар, которые подходят для родственной пересадки органов, не так много. У нас в год таких 3–4.

С почкой тоже не все просто. Она капризна в плане «выбора» хозяина. У нас были случаи, когда 20 одногруппных реципиентов есть и ни одному донорский орган не подходит.

Что касается педиатрической трансплантации, к счастью, дети очень редко нуждаются в данном виде помощи. У нас было трое, двоим мы уже сделали пересадку. По третьему — ждем возможности. По печени не чаще одного ребенка в два года. Такого пациента мы направляем в Центр Шумакова. Как правило, кто-то из родителей отдает часть своей печени, и ребенку не надо ждать донора. Ради одной операции в два года нам не имеет смысла затевать отдельный центр. 200 коек в Волжском — чрезмерно даже для всей страны.

Год диализа по цене равен пересадке почки

— Недавно в Ростовской области открылся восьмой диализный центр, созданный в формате ГЧП. Эти учреждения не направляют к вам своих пациентов, хотя для многих из них донорская почка стала бы пропуском в нормальную жизнь.

— На 1000 пациентов на гемодиализе примерно 300–400 — реальные кандидаты на пересадку почки. Это данные ВОЗ. В Ростовской области в листе ожидания было более 170 таких больных, и мы постепенно сократили очередь до 58. При этом диализ продолжают получать 1156 человек. Такое соотношение ненормально, и так продолжаться не может.

Гемодиализ бюджету ежегодно обходится почти в один миллион рублей, столько же стоит пересадка почки. Экономические выгоды очевидны, особенно если учесть, что абсолютное большинство людей после трансплантации почки возвращаются к полноценной жизни с работой и детьми, а состояние здоровья пациента на диализе только ухудшается.

Нефрологи должны информировать пациентов о возможности пройти обследование в РОКБ и войти в лист ожидания на пересадку. Но мы такой активности со стороны врачей частно­–государственных центров не видим, поэтому пытаемся достучаться до самих больных. Они могут обратиться к нам напрямую. В нашем листе примерно две трети пациентов — те, кто пришли сами.

Античеловечный закон

— В 2019 году Минздрав представил проект федерального закона «О донорстве органов человека и их трансплантации», который готовился целых пять лет и должен вступить в силу с 1 июня будущего года. Как вы к нему относитесь?

— Новый законопроект лоббировали юристы, которые являются противниками определенных технологий и видят изъяны в предыдущем законе. Тем не менее в мире существуют две практики. И большинство развитых стран имеют законы, похожие на тот, которым мы пользуемся сейчас. Лидеры по количеству трансплантаций – Испания и Хорватия, где не требуется согласия родственников на изъятие органов. То есть действует презумпция молчаливого согласия. Если медучреждение на момент изъятия материала не было поставлено в известность о прижизненном отказе от донорства самого больного или его родственников, то по умолчанию умершего считают донором.

В новом законе требуется брать согласие родственников. Но сколько и каких родственников необходимо опросить? Как быть, если мама пациента за, а его дети — против? Или один ребенок скажет «да», а второй — «нет»? Ответов на эти вопросы в тексте нет. Я бы сказал, что новый закон полностью блокирует этот вид медицинской помощи.

У одного человека можно изъять до семи органов и таким образом спасти несколько жизней. Получается, что права больных людей, которые могли бы получить трансплантации и жить дальше, ставятся ниже прав мертвого человека. Выходит, пусть органы достанутся червям?! Мы полагаем, что такая позиция античеловечная. Там, где такое правило существует, трансплантация находится на низком уровне.

— Как вы можете прокомментировать ограничения по органам, вводимые новым законом? Например, руки, матку пересаживать нельзя.

— Если произошла насильственная смерть, человека все равно вскрывают, и органы изымаются для изучения и установления причины гибели. Почему это никого не смущает? То есть при вскрытии можно трогать любые органы, а при трансплантации — только строго ограниченные?

Скорее всего, эти лимиты проистекают из невежества. Мне кажется, по телевидению стоит чаще показывать страдания больных, которые нуждаются в пересадке, тогда отношение общества, возможно, поменяется. Но потом нужно показать, как меняется жизнь наших пациентов после операции. Как они живут, рожают детей. Этот контраст должен быть виден, тогда многие вопросы отпадут.

— Некоторые люди боятся, что их родственника раньше времени запишут в доноры и не станут спасать.

— Две трети тяжелых больных, которых мы забирали из других лечебных учреждений в коме, там считались уже погибшими. Не перспективными ни для какого вида лечения. А от нас они ушли своими ногами и большая часть из них — даже без неврологической симптоматики. Это вторая сторона трансплантологии: тяжелыми больными надо заниматься профессионально и очень грамотно. Они поступают в больницу, их там лечат, и трансплантологи даже близко не подходят к ним. Более того, даже не знают о существовании таких пациентов. Трансплантолога извещают лишь после того, как смерть мозга зафиксирована, только после смерти человека происходит оценка органов с точки зрения возможности их пересадки.

— Какова выживаемость среди реципиентов органов?

— Сложно посчитать. Умерших в раннем послеоперационном периоде — единицы. В Ростовской области пациенты полностью обеспечены оригинальными препаратами для иммуносупрессии, мы не пользуемся дженериками. Мы не нуждаемся в финансировании — все, что мы просили, нам дали из регионального бюджета. У нас есть все возможности вести таких больных долго и сохранить им орган и жизнь. Дальше многое зависит от самого человека.

 

Источник: medvestnik.ru
Иллюстрация: РОКБ

Понравилась статья? Поделитесь!

Share on facebook
Facebook
Share on twitter
Twitter
Share on vk
VK
Share on telegram
Telegram
Share on odnoklassniki
OK
Share on whatsapp
WhatsApp

Подписывайтесь на рассылку RusTransplant!

Подписывайтесь на нас в социальных сетях!

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

Напишите комментарий

Войти с помощью: 

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

%d такие блоггеры, как: